Наблюдать и исследовать: профессия «Судебный эксперт-психолог»

Дьякова Наталия Владимировна

Эксперт-психолог – следователь или врач?

Судебная психологическая экспертиза - это профессиональная сфера, о которой мы мало, что знаем. Если говорить о врачах – психотерапевтах и психиатрах, то всем понятно, чем они занимаются. А в чем задача эксперта-психолога? Какова его роль в судебном процессе? Зачем и в каких ситуациях его привлекают? Как он взаимодействует с судом? 

Эксперт-психолог — специалист, который помогает следствию и суду заглянуть вглубь человеческих поступков. Это не следователь и не врач.

В отличие от психиатров, эксперт-психолог исследует реакции человеческой психики на экстремальный стресс, оценивает реальную привязанность детей к родителям в семейных спорах и проверяет, отдавал ли человек отчет своим действиям при подписании сделок. По сути, он переводит сложные эмоции, скрытые мотивы и особенности поведения участников процесса на строгий язык юридических фактов.

В этом интервью мы заглянем вглубь профессии и познакомимся с человеком, который посвятил свою жизнь изучению человеческой психики в сложной жизненной ситуации. 

Знакомьтесь: 

Дьякова Наталия Владимировна, старший научный сотрудник лаборатории политологии Юридического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, кандидат психологических наук.

Задавала вопросы сотрудник ИСЭиК:

Панкратова Полина Сергеевна, юрист, выпускник Юридического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова.

Почему экспертиза?

• Наталия Владимировна, как Вы пришли в судебную психологию? Был ли конкретный момент, после которого Вы поняли, что хотите заниматься именно экспертной работой?

Н.В.: Мое знакомство с судебной психологией началось на кафедре нейро- и патопсихологии факультета психологии МГУ. Меня всегда интересовало то, как глубокие психические травмы или структурные изменения личности приводят к разрушительному поведению, и я пыталась понять эту связь через призму работы мозга и теории внутренних конфликтов (нейропсихологию и психоанализ). Но окончательное решение пришло в годы учебы, когда вся страна следила за делом Андрея Чикатило. Захотелось работать там, где психика встречается с буквой закона, где нужно с холодной головой отделить болезнь от симуляции, а состояние аффекта — от умысла, чтобы восстановить справедливость. Так я пришла в сферу судебно-психологической экспертизы. Следующие 25 лет я проработала в Центре социальной и судебной психиатрии имени В.П. Сербского, и этот опыт окончательно утвердил меня в том, что объективный анализ человеческой психики — самый надежный фундамент правосудия. В настоящее время я занимаюсь преподавательской и научной деятельностью на юридическом факультете МГУ. 

• Какими были Ваши первые впечатления от работы в судебно-экспертной сфере? Что оказалось совсем не таким, как Вы представляли до начала практики?

Н.В.: Я думала, что буду работать с монстрами, закоренелыми преступниками, а столкнулась с искалеченными жизнями. Многие мои первые подэкспертные оказались не исчадиями ада, а жертвами среды и обстоятельств, которые однажды перешли черту.

А главное разочарование юности? То, что психология в суде — это не терапия. Здесь твоим гуманизмом могут легко манипулировать. Пришлось быстро нарастить профессиональную броню и понять: моя задача — не сочувствовать, а давать суду точный инструмент для принятия справедливого решения.

• Как бы Вы простыми словами объяснили человеку, далёкому от судебной системы, чем занимается судебный эксперт-психолог?

Н.В.: Если эксперт-криминалист исследует то, что можно потрогать — пули, ДНК, отпечатки пальцев и т.д. — то я исследую невидимое: личность, волю, память, интеллект человека. Моя работа начинается там, где заканчиваются физические улики. Например, когда нужно понять, может ли ребенок после тяжелого развода выразить свое истинное желание, а не повторять то, чего от него ждут взрослые.

Мы не лечим людей и не даем им советов. Мы проводим глубокое психологическое исследование по запросу суда или следствия, чтобы ответить на конкретные правовые вопросы. Осознавал ли человек в момент подписания договора суть сделки? Мог ли подсудимый понимать значение своих действий во время преступления, или его сознание было помрачено болезнью? Находился ли он в состоянии аффекта? Мы переводим скрытые механизмы человеческой психики на сухой язык юридических фактов, чтобы судья мог принять справедливое решение.

Наука перевода

• Чем работа эксперта-психолога отличается от обычной психологической консультации или клинической диагностики?

Н.В.: Главное отличие — в позиции, которую занимает специалист. Обычный психолог работает из позиции эмпатии: он присоединяется к чувствам клиента, чтобы помочь ему прожить боль. Клинический врач занимает позицию целителя: он ищет патологию, чтобы ее устранить. Оба они находятся «на стороне» человека.

Судебный эксперт-психолог обязан занимать позицию абсолютно отстраненного наблюдателя-исследователя. Мы не сочувствуем подэкспертному — это было бы профнепригодностью, так как эмоции затуманивают анализ. Но мы не должны испытывать и враждебности. Наша задача — с хирургической точностью препарировать психические процессы, оставаясь за защитным стеклом закона

• Насколько результат экспертизы зависит от правильно поставленных перед экспертом вопросов? С какими ошибками в формулировках вопросов Вы сталкивались чаще всего?

Н.В.: Влияние формулировки вопроса на результат экспертизы носит определяющий характер. В логике это называется «постановкой задачи»: если исходные условия неверны, то даже самое безупречное математическое решение не будет иметь смысла для практики. Судебная психология — это наука перевода: мы переводим многомерную сложность человеческой психики в плоскость юридических фактов. Ошибка в вопросе ломает этот мост.

Если вопрос сформулирован некорректно, возникает одна из трех ситуаций:

• Выход за пределы компетенции (эксперт дает юридическую оценку).
• Невозможность дать ответ (вопрос требует философского, а не научного вывода).
• Получение ложноказуального вывода (ответ есть, но он не помогает суду разрешить дело).

Ошибочные вопросы: «Говорит ли свидетель правду?», «Не склонна ли потерпевшая к оговору?», «С кем из родителей следует проживать ребенку» и другие. Почему это ошибка: Установление истины по делу — прерогатива суда. Эксперт-психолог работает с процессами восприятия, памяти и воспроизведения информации. Мы можем диагностировать повышенную склонность к фантазированию, демонстративность или низкий уровень критичности мышления. Но финальный вывод о том, является ли конкретное воспоминание правдивым фактом семейной истории, с кем проживать ребенку при разводе родителей, делает судья на основе совокупности всех доказательств.

• Что в экспертном заключении основано на объективных методиках, а где начинается профессиональная оценка самого эксперта?

Н.В.: Объективную основу заключения составляют количественные данные, полученные путем применения стандартизированных методик. Эти данные верифицируемы и могут быть воспроизведены другим специалистом. Профессиональная оценка – это то, как эксперт интерпретирует результаты этих методик, опираясь на определенные методические рекомендации или традиции научной школы; какие конкретные методики выбирает из ряда альтернативных; как анализирует противоречивые данные; к какому выводу приходит и другое.

Быть объективным, оставаясь человеком

• Можно ли полностью отделить профессиональное исследование от человеческого сочувствия или эмоциональной реакции? Как эксперт сохраняет объективность?

Н.В.: Полностью отделить профессиональное исследование от человеческой эмоциональной реакции невозможно, поскольку эксперт остается человеком с функционирующей психикой. Однако профессиональный стандарт требует не отсутствия эмоций как таковых, а недопущения их влияния на исследовательскую процедуру и итоговый вывод.

Как эксперт сохраняет объективность: 

• Процедура исследования строго регламентирована методическими рекомендациями (например, ведомственными инструкциями Минздрава РФ). Эксперт действует по шагам, в соответствии с алгоритмом методик, оставляя мало места для отвлечения на эмоции.
• В заключении запрещено использовать оценочные суждения о морали («подлый поступок», «ужасающее злодеяние»). Объектом анализа являются признаки, а не личности участников процесса.
• Необходимо четко разграничивать роли. Психолог-эксперт диагностирует состояние, а не оказывает терапевтическую помощь. Эта смена парадигмы помогает выстроить защитный барьер.
• Сложные и эмоционально тяжелые экспертизы (особенно комплексные психолого-психиатрические и психолого-лингвистические) проводятся группой специалистов. Обсуждение результатов внутри комиссии позволяет выявить индивидуальные эмоциональные перекосы одного эксперта за счет критического взгляда других.

Способность выдерживать контакт с травмирующим материалом входит в профессионально важные качества эксперта. На этапе обучения рекомендуется использовать методы постепенной десенсибилизации и тренинги по распознаванию собственных когнитивных искажений.

Использование фото- и видеофиксации, работа с цифровыми копиями документов вместо оригиналов создают физический буфер между исследователем и объектом. Это снижает первичный шоковый эффект.

Опытные эксперты вырабатывают собственные ритуалы перехода: смену одежды (психологи часто носят белый медицинский халат внутри экспертного учреждения, в ходе беседы с подэкспертным), четкое разделение рабочего времени и личного пространства, физическую активность для сброса накопленного напряжения и другое.

Профессиональные сообщества закрепляют требование беспристрастности в этических кодексах. Нарушение этого принципа (когда выводы явно подогнаны под жалость к одной из сторон) является основанием для отвода эксперта и признания заключения недопустимым доказательством.

Таким образом, профессиональная объективность — это не врожденная холодность, а выработанный навык управления собственным восприятием. Эмоциональная реакция признается нормальным рабочим шумом, который система (методика, процессуальный закон, коллегиальный фильтр) должна подавить, чтобы на выходе получить чистый, проверяемый результат.

• Что обычно сложнее: установить психологические особенности человека или правильно объяснить их значение для суда?

Н.В.: Как правило, для квалифицированного специалиста правильно объяснить значение установленных особенностей для суда значительно сложнее, чем их выявить. Установление психологических черт — это технологический этап исследования, тогда как объяснение их юридического значения — интеллектуально-коммуникативный процесс, требующий синтеза знаний из двух разных областей: психологии и права.

Установление факта (что представляет собой психика человека) — это работа диагноста. Объяснение его значения (почему этот факт важен для решения правового вопроса) — это работа аналитика. Именно поэтому грамотно составленная исследовательская часть заключения занимает несколько страниц описания исследования, а раздел «Выводы», понятный суду, состоит всего из нескольких строчек, формулирование которых требует наибольшего профессионального мастерства.

Обмани меня

• Бывает ли, что человек во время исследования старается показать себя не таким, каков он есть? Как эксперт работает с подобными ситуациями?

Н.В.: Да, стремление человека предстать в искаженном свете — одна из самых частых и ожидаемых проблем в экспертной практике. В психологии это называется диссимуляцией (сокрытием реальных симптомов или черт) и симуляцией (сознательным изображением несуществующих).

Причины такого поведения могут быть разными: от попытки избежать уголовной ответственности (самый частый случай при судебно-психиатрической и психологической экспертизе) до желания получить социальные льготы, опередить оппонента в споре о детях или просто произвести благоприятное впечатление.

Эксперт исходит из презумпции того, что любой подэкспертный будет пытаться управлять своим образом. Поэтому защита от неискренности встроена во все этапы исследования.

Как эксперт работает с подобными ситуациями? Во-первых, современные стандартизированные тесты изначально сконструированы так, чтобы ловить ложь.

Кроме того, эксперт проводит анализ структуры результатов, а не только их содержания. Опытный эксперт смотрит не на то, что человек ответил, а на то, как выглядит его профиль целиком. При сознательной лжи теряется внутренняя логика.

Важно отметить, данные тестов обязательно сопоставляются с другими источниками:

• Клиническая беседа: эксперт задает косвенные, открытые вопросы. Вместо «У вас есть депрессия?» спросит: «Как проходит ваше обычное утро?». Симулянт, готовившийся к конкретным вопросам, часто теряется на деталях повседневности.
• Наблюдение за невербаликой: поведение человека вне формальных ответов (как сидит, как ждет вызова, как общается с персоналом учреждения) часто резко контрастирует с тем жалобным образом, который он рисует в тестах.
• Анализ материалов дела: изучение показаний родственников, друзей, характеристик с работы. Если человек заявляет о полной потере памяти, но в материалах дела зафиксировано, как он детально планировал свои действия накануне, вывод эксперта будет соответствующим.

Границы компетенции. Важно понимать разницу - эксперт устанавливает факт неискренности в ходе исследования или несоответствия жалоб объективным данным. Он не берет на себя смелость утверждать, почему именно человек лжет (из страха тюрьмы или из-за глубокой ненависти к следствию), если только это само по себе не является предметом экспертизы. Установление мотивов сокрытия остается прерогативой следствия и суда.

Таким образом, работа эксперта похожа на работу оператора полиграфа: он измеряет не саму «правду», а внутреннюю согласованность и реалистичность предъявляемой картины. Искусство диагностики здесь заключается в умении отличить настоящую аномалию личности от грамотно выстроенной защиты.

• Какой самый распространённый миф существует о психологических экспертизах? Например, действительно ли эксперт способен сразу понять, говорит человек правду или лжёт?

Н.В.: Самый распространенный миф о психологических судебных экспертизах заключается в том, что эксперт-психолог — это «живой полиграф», «человек-рентген», способный с первого взгляда или после пары вопросов определить, говорит человек правду или лжет.

Этот стереотип активно поддерживается кинематографом (образ проницательного доктора Лектера или всевидящего профайлера) и бытовой верой в то, что психология позволяет с легкостью читать людей как открытые книги.

Не существует ни одного однозначного внешнего признака, который на 100% свидетельствовал бы об обмане.

Задача эксперта — исследовать психические процессы, состояния и индивидуально-психологические особенности, а не выступать судьей факта. В заключении нет места фразам вроде: «Подсудимый Иванов врет». Эксперт работает только с тем, что доказано методиками: например, он может констатировать, что подэкспертный демонстрирует признаки установочного поведения (стремление показать себя лучше или хуже), или что уровень его тревоги мешает адекватному контакту. Вопрос о фактической правдивости показаний решает исключительно суд.

Остаться профессионалом и не разочароваться в человеке 

• В каких случаях психологическая экспертиза должна проводиться совместно с психиатрами или другими специалистами? Где проходит граница компетенции психолога?

Н.В.: Граница компетенции между психологом и психиатром — фундаментальный вопрос судебной и клинической практики. Она проходит по линии «норма (психология) — патология/болезнь (психиатрия)».

Психолог изучает психические процессы, состояния и свойства здоровой, пограничной или аномальной личности, но не ставит медицинские диагнозы, не назначает лекарства и работает с тем, как человек воспринимает мир, мыслит, запоминает и какие черты характера ему присущи.

Психиатр — это врач. Он диагностирует ментальные расстройства (психические расстройства), определяет их этиологию (причины) и динамику, а также решает вопросы вменяемости и дееспособности, опираясь на медицинский критерий.

• Приходилось ли Вам отстаивать выводы, которые не совпадали с ожиданиями участников процесса или заказчика исследования? Что помогает эксперту сохранять независимость в подобных ситуациях? 

Н.В.: Да, ситуация, когда выводы экспертизы не совпадают с ожиданиями заказчика (следователя, адвоката, судьи или частного лица), является штатной и неизбежной частью работы любого квалифицированного эксперта.
Как это выглядит на практике: Заказчик исследования почти всегда имеет сформированную версию событий. Следователь надеется подтвердить виновность; адвокат — найти основания для смягчения приговора; участник семейного спора хочет доказать свою педагогическую состоятельность. Когда эксперт приносит объективные данные, разрушающие эту версию, возникает давление. Оно может быть прямым («Вы понимаете, что своим выводом разваливаете всё дело?») или косвенным (повторные вызовы на допросы, попытки оспорить квалификацию, затягивание сроков оплаты в гражданских делах).

Например, в ходе психологической экспертизы по спору о месте проживания ребенка психолог может выявить признаки высокого уровня конфликтности у родителя, который позиционировал себя как «исключительно миролюбивого».

Независимость эксперта держится не на личной храбрости, а на системе профессиональных, методических и правовых барьеров.

• Были ли исследования, которые изменили Ваш взгляд на человеческое поведение, ответственность или причины поступков? Без раскрытия обстоятельств конкретных дел.

Н.В.: Да, практическая экспертная работа неизбежно трансформирует теоретические представления о человеке.

До начала работы кажется, что взрослый дееспособный человек совершает поступки исключительно по своей свободной воле: он «просто решил» солгать, ударить или украсть. Исследования показывают иную картину, особенно когда речь идет об анализе поведения человека в состоянии аффекта. Поступок часто оказывается не актом свободного выбора, а физиологической разрядкой накопленного напряжения. Когда видишь статистически достоверную корреляцию между типом темперамента (например, низкой скоростью восстановления нервных процессов), хронической фрустрацией и конкретной формой девиантного поведения, понятие «свободного выбора» начинает казаться бытовой абстракцией. Становится очевидно, что большинство людей живут внутри жесткой матрицы своих нейробиологических особенностей и выученных сценариев. Человек в состоянии длительной психотравмирующей ситуации, глубокого астенического синдрома или тяжелого ПТСР физически не способен выбрать спокойную реакцию — его вегетативная нервная система сделает это за него раньше, чем успеет включиться кора головного мозга. Вывод: Ответственность никуда не исчезает, но она перестает быть абсолютной моральной категорией и становится градуированной величиной, зависящей от ресурсов нервной системы человека в конкретный момент времени.

Совет начинающим: оценивать цифры, а не слёзы

• Какие ошибки чаще всего совершают начинающие судебные эксперты-психологи?

Н.В.: Ошибки начинающих судебных экспертов-психологов обычно делятся на методические (технические) и психологические (когнитивные). В отличие от клинической практики, где ошибка может привести к неверному лечению, в судебной экспертизе цена ошибки — несправедливое решение суда.

Методические и процедурные ошибки:

1. Выход за пределы компетенции. Это самая опасная ошибка. Начинающий специалист часто пытается быть «врачом широкого профиля». Пример: Психолог пишет в заключении о наличии у подэкспертного «шизофрении» или «эпилепсии», хотя это медицинские диагнозы из области психиатрии. Или дает оценку дееспособности, которая является юридическим понятием. Эксперт должен ограничиваться описанием психических процессов: например, «обнаруживает признаки эмоциональной неустойчивости», а не ставить клеймо болезни.
2. Подмена научного диагноза бытовой интерпретацией. Вместо использования стандартизированных шкал начинающий опирается на интуицию или житейскую логику. Вместо того чтобы констатировать «повышение показателей по 6-й шкале СМИЛ (ригидность аффекта)», он пишет: «человек просто очень вредный и злопамятный по характеру». Такая формулировка делает заключение ничтожным для юриста, так как её невозможно проверить процедурой перекрестного допроса.
3. Игнорирование шкал достоверности тестов. Начинающие специалисты радуются полученному красивому профилю личности и забывают посмотреть на индексы лжи (L, F, K в тесте MMPI/СМИЛ). Если профиль построен при высоких показателях по шкале лжи, интерпретировать его нельзя — данные недостоверны. Ошибка заключается в том, что эксперт начинает анализировать черты характера человека, который откровенно обманывал сам тест.
4. Смешение корреляции и причинно-следственной связи. Типичная академическая ловушка. Например, исследовав ребенка из неблагополучной семьи, эксперт находит у него тревожность и пишет вывод: «Тревожность возникла из-за алкоголизма матери». С точки зрения науки это лишь гипотеза. Юридически значимый вывод должен звучать иначе: «Обнаруживает высокий уровень ситуативной тревожности; в материалах дела имеются сведения об алкоголизации матери, однако установить прямую каузальную связь в рамках данной экспертизы не представляется возможным».

Когнитивные искажения и психологические ловушки:

1. Эффект ореола и симпатия к сторонам. Если подэкспертный вызывает сочувствие (например, плачет, рассказывает жалостливую историю), новичок подсознательно старается помочь ему выводами («смягчающее обстоятельство»). И наоборот, если человек ведет себя дерзко, эксперт ищет подтверждение его агрессивности даже там, где тесты показывают норму. Эксперт обязан оценивать цифры, а не слезы.
2. Фиксация на первом впечатлении (якорение). В первые пять минут общения формируется гипотеза (например, «он симулянт»), и далее весь материал исследования бессознательно фильтруется через неё. Противоречащие факты игнорируются или объясняются вспомогательными теориями. Опытный эксперт постоянно проверяет свою первоначальную догадку на опровергающие доказательства.
3. Использование клинической оптики вместо экспертной. Клинический психолог привык помогать клиенту, сопереживать и искать ресурсы. Судебный эксперт должен быть отстраненным регистратором фактов. Ошибка начинается там, где появляется желание «полечить» подэкспертного прямо во время тестирования, дать ему совет или вступить в коалицию против следователя/супруга. Это разрушает объективность.
4. Страх перед категоричным выводом (интеллектуальная неуверенность). Столкнувшись со сложным случаем, начинающий пишет уклончиво: «Возможно», «Нельзя исключить», «Имеет место тенденция». Для суда такой вывод бесполезен — он не несет никакой доказательственной силы. Задача эксперта — использовать всю мощь доступных методик, чтобы сузить коридор неопределенности до максимума и дать аргументированный вероятностный или категоричный вывод.
5. Игнорирование материалов дела. Психолог замыкается только на результатах тестов, проведенных здесь и сейчас. Он не сопоставляет слова подэкспертного с показаниями свидетелей, характеристиками с работы или видеозаписями. Между тем противоречие между «идеальным профилем» в тесте и жестоким поведением на видео — само по себе важнейший диагностический признак (указывающий либо на глубокую диссоциацию, либо на установку).
6. Непонимание адресата заключения. Текст пишется для коллег-психологов, изобилует терминами вроде «конгруэнтность», «фрустрационная толерантность» и «алекситимия». Однако читать его будет судья, следователь или адвокат. Ошибка — писать сложно ради наукообразия. Заключение должно быть переведено на язык права: каждое научное понятие должно объяснять, какое отношение оно имеет к юридическому вопросу (мог ли понимать? мог ли руководить? можно ли доверять показаниям?).

Будущее судебно-психологической экспертизы

• Какие направления психологической экспертизы в ближайшие годы, на Ваш взгляд, будут особенно востребованы?

Н.В.: В ближайшие годы востребованность психологической экспертизы будет определяться развитием цифровых технологий, изменением структуры социальных конфликтов и изменениями законодательства.

В первую очередь будет развиваться экспертиза информационных материалов, в частности цифровой среды. Это самое быстрорастущее направление. Психологам и лингвистам всё чаще придется исследовать не самого человека напрямую, а его цифровой след. Это включает:

• Анализ переписок и медиаконтента: установление авторства анонимных сообщений в мессенджерах через психолингвистический анализ; выявление признаков монтажа или использования нейросетей (deepfake) при фабрикации доказательств (например, аудиозаписей шантажа).
• Кибербуллинг и травля: оценка реального психологического вреда от онлайн-преследования. Судам становится недостаточно факта «написания десяти комментариев» — требуется доказать наличие причинно-следственной связи между этими комментариями и конкретным диагнозом (депрессией, ПТСР) у потерпевшего.
• Груминг и деструктивный контент: экспертиза влияния манипулятивного общения на несовершеннолетних в сети для квалификации преступлений против половой неприкосновенности.

Итог. Главный вектор развития экспертизы — отказ от описания статичных черт личности («у него взрывной темперамент») в пользу динамического анализа конкретной ситуации. Суду больше не интересно знать, склонен ли человек к агрессии вообще; суду важно понять механизм: как именно внешний раздражитель (стрессор) нарушил работу исполнительных функций мозга (самоконтроль, планирование, торможение) в ту самую минуту, когда совершалось деяние.

Будущее за теми экспертами, которые смогут перевести сложные данные из науки о мозге (нейробиологии - как гормоны стресса физически меняют работу мозга), психологии принятия решения (поведенческой экономики - почему под давлением люди принимают нелогичные решения), и анализа поведения в сети (цифровой профайлинг - анализ цифрового следа для понимания контекста) - на сухой язык закона, который поймет судья.

25 августа 2026 года, г. Москва